Церковнославянский: исправлять то, что так и не удосужились понять?

Интуитивный разговор

Я преподавал в Московской духовной академии и семинарии литургику. Мы со студентами внимательно и тщательно вникали в текст,  я пытался понять, что для них трудного. И мое личное мнение преподавателя совпало с мнением, ни много ни мало, как иезуита отца Михаила Арранца, который в 1990-х гг. приезжал в Москву и в Андреевском монастыре читал курс лекций.

Он сказал: «Я пришел к выводу, что говорить студентам о литургии и о тексте литургии, когда они еще не имеют священного сана, бесполезно. Они не вникают, не поймут».

С моими студентами происходило то же самое. Один из них, записывающий все, что я говорю – просто по обязанности, через несколько лет подошел ко мне со словами: «Батюшка, как я вам благодарен. Я уже как два года священник и записи, сделанные на ваших занятиях, для меня очень значимы. Наконец, я начал понимать то, о чем вы говорили, и что я не понимал, когда я был простым студентом – мирянином».

photosight.ru. Фото: Настя Крючкова

Если будет заинтересованность в понимании текста, люди поймут. Если нет, даже семинарист – ничего не поймет, не захочет понимать

Очень важно, чтобы служащий священник сам понимал текст, структуру и смысл Литургии. Тогда намного легче будет и народу понимать службу

И поэтому надо разъяснять, поднимать народ до этого понимания. Ведь действительно язык совсем не так сложен, и нет там сложных и совсем непонятных слов.

Лечился я как-то в Германии, а в немецком языке знаю только лишь от силы пятьдесят, восемьдесят или сто слов. Но когда женщина-врач со мной разговаривала на немецком, мы с ней понимали друг друга. Интуитивно.  Она мне говорит длинный-длинный монолог, а я не только понимаю, но и мог бы сразу перевести, хотя знакомыми оказались от силы пять или десять слов, все остальное – чистая интуиция. Нам известны случаи явления святых, когда они приходили к людям и  разговаривали без  участия речевого аппарата, от мысли к мысли…

Когда мы в церкви стоим и молимся, если мы интуитивно узнаем церковнославянские слова, остальное тоже может стать понятным. А потом, дальше, следует уже и объяснять их.

Исправление текстов – данность

В этом сообщении мне бы хотелось коснуться наиболее болезненно воспринимаемого пункта проекта, посвященного перспективам исправления богослужебных книг. Что и, главное, в соответствии с какими принципами имеет смысл исправлять? То, что исправления текстов это данность, я думаю, бесспорно. Любой издатель по ходу дела решает массу редакторских проблем.

Вопрос лишь в том, каков будет масштаб этого исправления: диапазон здесь от орфографии и пунктуации до серьезной редактуры. Ниже мне бы хотелось здесь проговорить некоторые общие принципы, на которые такая работа могла бы опираться. Наши действия будут зависеть от ответа не некие базовые вопросы.

Первым из них является вопрос о том, считаем ли мы, что в истории богослужения был «золотой век», период, к которому мы призываем вернуться. Провозглашая существование «золотого века», мы провозглашаем и то, что нашей задачей является реконструкция (восстановление, возрождение — как угодно) ситуации определенной эпохи.

В этом случае в нашем распоряжении оказывается некий текст (по всей видимости, греческий), на который следует ориентироваться. Именно такой подход декларировался во время Никоновской справы (на практике, как мы знаем, там все было намного сложнее). При таком подходе богослужебные тексты становятся более правильными (естественно, с точки зрения редактора), но не более понятными. А поскольку отправной точкой нынешней дискуссии является именно понятность богослужения, то этот подход в качестве основного явно не должен рассматриваться.

фото: Антон Поспелов, pravoslavie.ru

Таким образом, у нас остается лишь тот вариант редактирования, который я бы назвал филологическим. Здесь мы должны исходить из того, что наличные богослужебные тексты не имеют существенных смысловых ошибок и недочетов, а проблемы, которые редакторы должны решить, являются чисто языковыми. Это именно то, к чему призывал святитель Феофан Затворник — «упрощенный, уясненный перевод церковных богослужебных книг».

И здесь – в цитате из святителя Феофана – я, наконец, произнес слово «книга», которое пытался не произносить. Дело в том, что на протяжении последних столетий все работы по редактированию богослужебных текстов называют «исправлением книг», «редактированием книг», «книжной справой» и т. д. То есть, точкой отсчета в этой работе является именно текст книги и, в первую очередь, книги печатной.

Прочитать и пропеть

Внимательного всматривания и изучения требует замечательный факт написания современных служб на церковнославянском языке нашего ХХ и XXI века.

Значение этого факта подтверждается, между прочим, авторитетными людьми, в частности, митрополитом Никодимом (Ротовым), который является духовным наставником нашего Святейшего Патриарха. Он сам писал новые службы на церковнославянском языке.

Профессор протоиерей Василий Стойков писал в Журнале Московской Патриархии (1979, № 4, стр. 38), что митрополит Никодим своей рукой, карандашом поправлял некоторые слова в Великом каноне св. Андрея Критского. Я свидетельствую о двух фактах, что правил текст Владыка Никодим по нашей традиционной Триоди. Исправленной Синодальной Триодью 1912 года под руководством архиеп. Сергия, он не пользовался.

Второе – у м. Никодима физически не было времени исправить весь текст, и поэтому выдаваемый за его перевод текст, изданный на Украине, ему не принадлежит. Надо разыскать ту Триодь, которой пользовался м. Никодим, и факсимильно издать его поправки.

Одна наша прихожанка написала акафист Блаженной Матроне Анемнясевской. Хорошо написала. Опытные люди, имеющие филологическое образование, исправили в акафисте ошибки. Потом я в течение шести лет каждое воскресенье в храме читал акафист Блаженной Матроне перед ее иконой, а в руке держал карандаш. Читаю-читаю и вдруг – раз, одно слово режет слух, не органично звучит в храме. Я карандашом на полях делаю пометку…

Текст, который напечатан в книге, – это одно, а звучащий в храме – порой  другое.  Я являюсь членом Синодальной комиссии по богослужению, и тексты, которые мы рассматриваем, проходят очень тщательный отбор, серьезную редакцию. И мы пропеваем не только тропари, но и  стихиры. И когда мы слышим, что что-то не звучит и не прочитывается, меняем.

К прочтению  Светлый вечер с алексеем варламовым (04.08.2015г.)

История возникновения языка

В середине девятого века братьями Кириллом и Мефодием был создан славянский алфавит, получивший название “глаголица”. Этот алфавит был приспособлен к славянской речи, но буквы, которые там используются, очень необычны. Они не соотносятся ни с каким другим из известных языков. По существующей версии глаголица была специально создана для изложения церковных текстов. Но широкого распространения на Руси она не получила. В Хорватии на этом языке велись службы вплоть до 19 века, а у нас уже в десятом веке записей на глаголице почти не встречается. Есть предположение, что ее использовали как тайный язык. Широкое распространение получил другой алфавит, созданный учеником Кирилла — Климентом. Именно он и стал называться кириллицей.

Кириллица стала использоваться для записей священных текстов. Так возник церковнославянский язык. В его основе лежал язык древнерусский. Отличия заключались в том, что на древнерусском разговаривали в быту, а церковнославянский — он был для молитв и общения с Богом. В те времена его понимали простые люди, хотя сами на нем не разговаривали. Это был другой, “верхний” уровень языка. Не для житейских дел, хотя и всем понятный.

А дальше случился раскол. Обыденный язык развивался и менялся со временем. Менялась разговорная речь, менялось написание букв. Церковнославянский оставался неизменен. И простые обыватели перестали его понимать на должном уровне. Именно эта проблема заставляет желающих постичь глубже слова, которые произносят священнослужители, начать изучать древний язык.

Пойдут ли люди на богослужение на современном русском?

Иллюзия непонятности церковнославянского языка заключается в греческой структуре предложения и вообще греческой мысли, которую мы не только не можем переделать на русский лад, но и не имеем права. Ибо «Символ веры» переводится на все языки одинаково по структуре греческого построения мысли. «Верую» большими буквами и двоеточие, а дальше список, во что мы веруем.

Когда мы слышим в церкви диаконское чтение: «Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое, молитвами… Пресв. Богородицы…, силою… Креста, предстательствы:…», и дальше идет длиннейший список предстательством кого мы что у Бога просим. Смысл этой конструкции улетучивается буквально через десять секунд из головы и читающего, и слушающего. И дальше идет сплошной родительный падеж. Люди говорят: о чем идет речь? Что за каталог? А какой смысл здесь есть?

photosight.ru. Фото: Сергей М. Румянцев

Вот здесь и кроется иллюзия непонятности. «Я не понимаю церковнославянского языка». А дело-то не в языке, а в конструкции греческой мысли. Нам, русским, требуется все время напоминать о чем идет речь. (Именно это констатировала одна ученая женщина и предлагала в скобках постоянно повторять для напоминания русскоговорящему человеку смысл читаемого – неустанно держащееся в голове ключевое слово, хотя греку, в силу устройства его ума, такого напоминания не требуется).

Но мы не можем искажать так богослужебный текст, загромождая его, чтобы только русский человек понял. А вот учебный Служебник, чтобы там хотя бы большими буквами в нужных местах разъяснялась грамматическая конструкция и объяснялся смысл читаемого, необходим. Есть такой опыт, кстати.

Божественная литургия у меня в этом плане разработана, отображены полиграфическими средствами не только предложения, но и длинные цепочки предложений. Становится гораздо легче понимать мысль, если ее развитие отражено на бумаге, и такой прием облегчает понимание текста  семинаристу.

Надо трудиться над тем, чтобы лучше понимать читаемый текст, осознавать его, интуитивно чувствовать и не отбрасывать древнее наследие. Иначе потери будут совершенно неисчислимы.

Меня удивляет отвага молодых, решимость. Какой-то молодой человек написал:

Это хуже, чем протестантизм. Это значит отрезать все корни, отрезать все церковное предание, все решения Соборов и сделать так: вот Евхаристия на столе, покрытом зеленым сукном, хлеб и вино, а все остальное – не надо, мы сделаем свое, совершенно новое.

Мой дядя, протоиерей Владимир Правдолюбов, ему сейчас 81 год, наблюдая за полемикой вокруг церковнославянского языка,  хранит полное олимпийское спокойствие. «Что вы все волнуетесь? – говорит он. – Это уже было все: в эпоху обновленчества. Это просто решается. Люди перестают ходить в те храмы, где служат на русском языке. О чем вы волнуетесь? Люди просто не пойдут».

А вот я не знаю. Боюсь, что пойдут. Это тогда было так, когда еще существовала основа русской культуры, традиции Российской империи и русского духовного воспитания людей. Сейчас уже нет такой основы, мы уже далеко отошли от неё.

Поэтому я думаю, что волноваться надо, и всеми силами хранить наше духовное достояние, живую связь с Византией и древней Русью, а через это и с апостолами, святителями и преподобными всех времен, хранить связь со всей полнотой православного христианства. Не переделывать в ужасающие современные формы, а объяснять, проповедовать, учить, осмысливать и осваивать драгоценное наследие. А если потеряем его, то это будет страшная беда.

Текст к публикации подготовила Оксана Головко

И духом, и умом

Нам говорят, что в Писании сказано: помолимся духом, помолимся же и умом! И подразумевается, что «молитва духом» – это то, что у нас есть как надежная данность, этого уж у нас не отнимешь. А вот «молитва умом» – то, чего мы якобы напрочь лишены, пока не провели редактуру. И что у нас непременно появится, если начать исправление текстов.

Но в действительности та самая органическая сопричастность тексту в церковной молитве может оказаться уязвимой, если попытаться «заточить» понимание текста под некий унифицированный уровень за счет поэтической формы богослужебных текстов. Да и невозможно унифицировать понимание для всех членов церковного собрания. Ведь здесь присутствуют все: стар и млад, люди с разным образованием, разного интеллектуального уровня, разных интересов… Но ни в какие времена это не мешало Церкви соборно молиться.

Резюмируя все сказанное, повторю: если редактирование богослужебных текстов и будет признано необходимым, то этой работе должно предшествовать многолетнее и кропотливое исследование их поэтической формы.

К прочтению  Православные праздники в августе 2020 года:

Текст к публикации подготовила Оксана Головко

Чудеса в тексте

То, что мы имеем дело именно со звучащим, а не с исключительно графическим, книжным текстом – это еще один момент, который мешает кабинетному исследователю адекватно воспринимать церковнославянский. Аспект звучания остается за пределами его внимания. Это не может не сказываться даже на описательном исследовании, не говоря уже о предписаниях к редактированию.

Повторяю, важно крайне осторожно рассматривать каждый отдельный текстовый фрагмент, который представляется потенциально требующим редактирования. В корне не согласен с предложением рассматривать церковнославянскую синонимию как помеху в понимании текстов (живот/жизнь, иже/егоже, их/я и проч.). Унифицировать тексты за счет ликвидации равнозначных синонимов означает качественно обеднять их

Синонимия – это богатство языка

Унифицировать тексты за счет ликвидации равнозначных синонимов означает качественно обеднять их. Синонимия – это богатство языка

В корне не согласен с предложением рассматривать церковнославянскую синонимию как помеху в понимании текстов (живот/жизнь, иже/егоже, их/я и проч.). Унифицировать тексты за счет ликвидации равнозначных синонимов означает качественно обеднять их. Синонимия – это богатство языка.

Верный подбор из ряда синонимов одного, безошибочно звучащего (и этот выбор – дело поэтического вдохновения!), – это одно из средств явления в тексте чуда смыслового и звукового (музыкального!) виража.

Так Ольга Александровна Седакова, вслед за Франсуа Федье, называет тот едва уловимый динамический эффект, который отличает истинно творческий и подлинный перевод поэзии от статистического (и статичного) школьного перевода слов. Описывая это отличие иначе, можно сказать и так: первый хранит живительную силу духовного общения веками, а второй засыхает «яко цвет и яко трава», не успев явиться на свет.

Переводчик поэтического текста имеет дело не с пословным переводом, а с целым текста. И вот, поиск отражения этого целого в мир иного языка требует от переводчика совершить вираж. Для того чтобы переводимый или редактируемый текст стал (или оставался по-прежнему) словесным образом, а не просто голой конструкцией из набора слов. Ради этого виража поэтическое слово становится затрудненным.

Процесс: от звучания – к пониманию значения – это важнейший дар поэзии тому, кто ее воспринимает: читателю или слушателю. Так вот, синонимия — одно из важных поэтических средств.

Как и паронимия. Весьма симптоматично, что и ее современные энтузиасты редактирования церковнославянских текстов предлагают ликвидировать: якобы паронимия является помехой «адекватному» пониманию. Но на деле такой подход означает диктат единственного и однозначного толкования, которое всегда уже самого толкуемого текста.

Единственного из всех возможных пониманий, отсекающего все глубоко личные языковые ассоциации как «побочные», «лишние». Такой подход – серьезная ошибка. Мы не знаем вполне, как «работает» поэтическое слово, по каким каналам сознания осуществляется понимание того самого целого, которое несет в себе поэтический текст. Однако это знает наш непосредственный опыт – опыт участия в церковной молитве, в таинственном церковном общении. Это не только и не столько «эстетический», но, прежде всего, духовный опыт.

Фото: Сергей Амиантов

«Не пущать», или о современном изучении церковнославянского языка

Александр Кравецкий

Сам факт появления проекта «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века» можно только приветствовать. Впервые со времен Собора 1917-18 г. на общецерковное обсуждение вынесен проект документа, посвященного судьбе литургического языка в современной жизни. Принятие подобного документа, называющего языковые проблемы в числе значимых церковных задач, могло бы серьезно изменить ситуацию с изучением и преподаванием церковнославянского языка. Эта проблематика получила бы шанс превратиться из предмета занятий кучки одиночек (кем, положа руку на сердце, являемся все мы) в общецерковное дело.

Но, по всей видимости, этого не произойдет. Слово «не пущать» стало, к сожалению, основной темой обсуждения этого проекта. А результатом подобного охранительства окажется лишь то, что занятия церковнославянским языком сохранят свой маргинальный характер

И мы будем каждый год принимать резолюции, призывающие священноначалие обратить внимание на преподавание церковнославянского языка. Резолюции, которые никому не нужны и не интересны

Чего я не вижу в этом проекте, так это реформаторской программы. Там вообще никакой отчетливой программы не прослеживается. И критиковать его следует скорее уж не за реформаторство, а за пустоту. Это чисто чиновничий документ, почти лишенный содержательного компонента. И наша задача приложить максимум усилий для того, чтобы это содержание все-таки появилось.

Мы боимся поспешных и необдуманных действий? Значит, имеет смысл предлагать не снятие проекта с обсуждения, а внесение в него специального пункта. Согласно этому пункту первым этапом деятельности рабочей группы (о которой говорится в документе) должна стать выработка нескольких вариантов редактирования богослужебных текстов, подготовка примеров исправлений и вынесение всего этого на обсуждение.

Это и предохранит от скоропалительных действий, и даст участникам дискуссий конкретный материал для обсуждения.

От хорошего к лучшему

Мое личное мнение: в сегодняшней культурной ситуации редактирование церковнославянского языка (т. е. текстов) не способно способствовать решению проблемы понятности богослужения. Означает ли это, что редактировать тексты в принципе недопустимо? Нет. Просто сегодня не выработаны критерии подобной работы. Существующие, предложенные критерии редактуры я считаю недостаточными и неудовлетворительными.

Если же говорить совсем отвлеченно от нынешнего печального положения в церковной науке о языке: есть, что можно изменить в современных церковнославянских текстах? Думаю, да. В первую очередь, я бы предложил изменить некоторые неудобопроизносимые и неудобопеваемые выражения, в частности, те, которые появились в текстах после Никоновской справы. Это дело моего вкуса и опыта как клиросного практика.

Говорю безо всяких претензий на конкретные инициативы, без призывов к каким-то мероприятиям. Просто потому, что, повторяю, на мой взгляд, церковное сообщество (включая церковных ученых) к этому совершенно не готово.

В некоторых местах этот текст очень трудно пропеть вполне отчетливо, разборчиво. Особенно «торжество есть торжеств».

Но, в любом случае, является ли это место по-настоящему непонятным? Нет, если пасхальный канон у нас у всех на устах, в памяти. И все же, если бы лично от меня зависело решение, я бы изменил эту часть ирмоса, обратившись к дониконовским книгам: «Сей нареченныи святыи день, един субботам (ср. греч.: savvaton) Царь и Господь, праздник праздником и торжество есть торжеством».

К прочтению  Празднование в честь иконы божией матери, именуемой «знамение»

С точки зрения «понятности» никакой «содержательной» разницы нет. Ни в том, ни в другом варианте никакой семантической «кривизны» нет. Однако старый вариант гораздо удобнее произносится и, соответственно, лучше слышится. Но стоит ли, исправляя привычное, рисковать устоявшимся хорошим ради того лучшего, которое только мнится, – я все же не уверен.

Церковнославянские цифры

Десятичная система цифр, которыми мы пользуемся сегодня, возникла в Индии, хотя нам она более известна под названием “арабская”. Арабы, ведя многочисленные войны дошли до границ Индии и заимствовали ее систему счисления.

Позже эта система распространилась по всему миру. В России пользоваться арабскими цифрами стали с 18 века. А до этого момента роль цифр играли буквы, но со специальным значком — титлом. Титло ставилось над первой буквой, если число однозначное, либо на второй от конца — если число многозначное. Чтобы отметить тысячу, рядом с буквой ставилась косая палочка с двумя черточками.

«Исправляют то, что криво»

По поводу редактуры, я считаю неосуществимым и потому недопустимым делом пытаться предложить универсальную парадигму исправлений, то есть, давать некий образец, шаблон, чтобы по нему дальше править. Как было в Никоновскую справу: «Идеже писано есть “дети”, тамо ставят “отроци”, идеже “отроци”, туто пишут “дети”».

Если уж говорить о каких-то исправлениях, о каком-то упрощении, то следует отдельно рассматривать каждый конкретный случай в каждом конкретном тексте.

Хотя я согласен с мнением профессора Александра Михайловича Камчатнова, который говорит: исправляют то, что криво. Можно ли считать кривым церковнославянский текст? И напротив, не получится ли вероучительной кривизны, если мы станем что-то исправлять, не составив прежде полного представления обо всех законах художественной формы богослужебного текста?

К сожалению, церковнославянский в этом отношении пока что вовсе не изучен. Как «работает», в чем проявляется его поэтика? Мы этого почти совсем не знаем. Пока что даже нет ответа на вопрос: возможно ли в принципе описать это привычными научными средствами? Существует ведь дилемма «наука и религия»: они взаимодействуют, но, тем не менее, каждой доступна своя область описания, неподвластная другой.

Подобным образом, можно сказать, что есть наука – и есть искусство (в том числе, церковное искусство). Насколько можно расписать, в виде табличных данных представить разные параметры художественной формы церковного искусства, в особенности – словесного? Словесное творчество вообще с очень большим трудом поддается научной рефлексии. Возможно это или нет, мы не знаем, потому что таких попыток до сих пор было крайне мало. Есть риск, что мы возьмемся исправлять и улучшать то, устройства чего так и не удосужились понять. Это примерно как пытаться чинить автомобиль, впервые заглянув под капот.

Русский и церковнославянский языки как-то уживаются в нашем языковом сознании, и один не мыслится без другого. Хоть и принято считать, что диглоссия изжита, на самом деле это не так. Просто она живет в современном языковом сознании в иных формах, нежели было в Средневековье.

Богослужение эпохи Гуттенберга

Та традиция функционирования богослужебных текстов, к которой мы принадлежим, сформировалась в результате изобретения книгопечатания. Именно книгопечатание дало техническую возможность стандартизировать богослужение. Характерно, что утвержденный Тридентским собором текст Missale Romanum был впервые напечатан в 1570 году, то есть через сто с небольшим лет после Гуттенберга

Именно книгопечатание давшее возможность литургической унификации, способствовало переносу общественное внимание со звучащего текста на текст печатный. Напомню, что этот Тридетнский миссал предписывал всему католическому миру единую форму обряда

На Руси мы сталкиваемся с похожей ситуацией. Идея максимально приближенного к греческому оригиналу общенационального стандарта начинает реализовываться примерно через столетие после начала книгопечатания. При этом в центре внимания справщиков оказывается письменный текст, который и воспринимается как первичный. Об ориентации на письменный текст свидетельствует тот факт, что в процессе редактирования изменениям подвергались не только лексика, морфология и порядок слов (что имеет отношение к пониманию текста), но и элементы, которые ни коим образом не помогают церковному чтецу и полностью теряются в звучащей речи.

В первую очередь, здесь следует назвать принцип антистиха (то есть использование дублетных букв и знаков ударения для противопоставления лексических и грамматических омонимов), который в никоновское и послениконовское время реализуется весьма последовательно. Однако трудно себе представить, что при чтении этих текстов вслух все орфографические изыски могут хоть как-то работать. Между тем, работа над совершенствованием орфографии продолжалась и после того, как Никоновская и послениконовская справа завершилась.

Орфография и пунктуация оказались открыты для влияния орфографии и пунктуации русского литературного языка. Об орфографии за недостатком времени говорить не буду, а о пунктуации пару слов все-таки скажу. Основной функцией церковнославянских (не русских!) знаков препинания является указание на место паузы при чтении, на что, собственно говоря, указывает их название «знаки препинания», т.е., знаки, которые обозначают место паузы.

Современная русская пунктуация устроена иначе. Она подчеркивает логическую структуру предложения. Эта система более или менее сформировалась к началу XIX века. В результате обучения в школе люди стали воспринимать пунктуационную систему русского языка как единственно возможную, что неизбежно вело к ее влиянию на церковнославянскую. Этому способствовало и то, что, в отличие о русской, церковнославянская пунктуация не имела внятного описания.

Вследствие всего сказанного церковнославянская пунктуация стала восприниматься как «испорченная» русская. Во второй половине XIX века периодически высказывались предложения приблизить орфографию церковных книг к нормам гражданской орфографии. В Триодях, исправленных в начале XX века, последовательно выделялись запятыми обращения, снимались запятые, соединяющие однородные члены с одиночным союзом и, и т. д. Пунктуация становилась все больше ориентированной на человека, читающего текст про себя. Она не подсказывает места пауз. Такая система знаков препинания требует введения параллельной разметки для чтецов (звездочек и проч). Это, кстати сказать, было полностью реализовано в набранных гражданскими литерами Зеленых минеях, где пунктуация русская, а в качестве разметки для чтецов использованы слэши.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: