Александр архангельский: церковь стала дымовой завесой от проблем в государстве

Литература – это про сердце

— Вы автор учебника по литературе для десятого класса. Как, по-вашему, нужно преподавать этот предмет в сегодняшней школе?

— Литература — это, на мой взгляд, единственный предмет, который позволяет с прагматического и познавательного уровня подниматься на эмоциональный. Ведь Закон Божий в школе на сегодняшний день невозможен. А литература — про сердце, про ум, про судьбу, про тайну жизни и смерти, про счастье рождения, про испытания, про то, как строить свою жизнь, про то, как люди жили когда-то, про все, что нас окружает. В ней оживает все: от животных и стульев до — не побоюсь даже сказать — смерти ( «Смерть Ивана Ильича» — ярчайший тому пример).

Поэтому литература — важнейший школьный предмет. Преподавать ее надо, не отказываясь от литературоведения, но помня: оно только инструмент и не нужно делать его целью обучения. Цель другая — научить детей находить человеческое в человеке. Сталин, слава Богу, совершил роковую ошибку, сохранив русскую классику в советской школе. Этим он подписал смертный приговор советской идеологии. Церкви, как института легального и открытого для всех, тогда не было. Но оставалась русская классика, и через нее шла трансляция всего духовного опыта русской жизни, отмененного советской властью.

— Если раньше книга была неким событием, то сегодня она встала в один ряд с телевидением, журналами?

— Максимум что может сделать телевидение — намекнуть на то, что глубина где-то есть, само оно вглубь никогда не идет. Книга может идти вглубь, более того, в книге возможно многоточие, которое оставляет человека один на один с неназванной тайной, недосказанностью… Человек всегда ищет книги, в которых можно прочесть про что-то близкое ему, про знакомую жизнь. Другое дело, что современные романы стареют очень быстро, уходят в никуда, а классика продолжает жить. А главное — книжки всегда читают, чтобы пережить, прочувствовать написанное, а уже потом узнать из них что-то.

«Сказки» Пушкина — моя первая «сознательная» книга в детстве. Я ее очень хорошо помню, вплоть до иллюстраций. А чему, собственно говоря, учит та же «Сказка о царе Салтане»? Да ничему. Но, ничему не научив, она мне дает нечто такое, что после ее прочтения я в самом себе обнаруживаю глубину. Это и есть задача литературы — научить человека смотреть внутрь себя.

— Считается, что книга должна быть своеобразным маяком, направляющим к истине…

— Книга не должна никуда вести. Если это происходит, она подменяет собой школу и Церковь.

— Я знаю людей, которых в Церковь «привел»… Достоевский.

— Скорее не привел, а подвел. Он поставил перед ними вопросы, ответов на которые в его произведениях нет. И вот за ответами люди и пришли в Церковь. А вот Лев Толстой пытался вести. И в тех произведениях, где он вел, он проиграл. Выиграл — в романах, в которых открывал читателям мир с выходом в вечные сферы.

Писатель вообще ставит вопросы лучше, чем дает ответы. Хотя ответы тоже имеют право быть. Но не в лоб: это же не рецепт, не дорожная карта. Когда писатель дает ответы, он должен быть чуть-чуть ироничен по отношению к самому себе. Как только он эту иронию теряет, становиться самозванцем, ставящем себя в лучшем случае на место священника, в худшем — на место Господа Бога.

Церковь – не место для испытания

— Когда вы решили, что вам необходимо быть в Церкви?

— Я вырос в неверующий семье, хотя мамин дед был священником, но связь уже оборвалась. В церковь я впервые попал на экскурсии, когда нас из пионерского лагеря возили в Троице-Сергиеву лавру. Да, еще все детство была русская классика, которая разминает и сознание, и сердце, и душу, был Диккенс.

Кто-то сказал, что человек ближе всего к смерти в юности и старости. В юности, в подростковом возрасте мы впервые всерьез осознаем: человек смертен — и начинаем обдумывать тайну смерти, восставая против небытия. Тогда мне пришла в голову мысль: вокруг нас нет ничего, чего бы человек не подглядел в окружающей природе. Кроме Бога.

Человек не может, с моей точки зрения, ничего придумать сам. Если у него появилась идея Бога, значит, он ее где-то подсмотрел. Размышляя так, я потихонечку подобрался к вопросу: что такое вера. Дальше был типичный для людей моего поколения путь — через индийские штучки, через полуоккультную мистику… Потом, благодаря знакомым, я оказался в храме во имя святого пророка Илии в Обыденском переулке. И в начале восьмидесятых крестился. Тогда вроде бы мы сами шли в Церковь, а на самом деле нас вела протоптанная тропа.

К прочтению  Защита окружающей среды в современном мире

Ведь в любой социальной среде очень важны авторитетные посредники. Кто это? Например, тот же академик Сергей Сергеевич Аверинцев, который был, с одной стороны, выдающимся филологом. А с другой — человеком Церкви, и это было видно. И поэтому, глядя на Аверинцева, проще было изнутри гуманитарного круга выбраться и потопать в направлении церковной жизни. В других областях были другие посредники.

У нас было своего рода преимущество перед теми, кто сегодня приходит в Церковь: существовали люди, враждебные Церкви и сочувствующие. Равнодушных почти не было. А когда есть вражда, есть напряжение, вызов и желание на этот вызов ответить. На сочувствие хочется ответить сочувствием. В равнодушии можно увязнуть, как в трясине, — в этом опасность сегодняшнего времени. Тогда действительно было проще остаться в Церкви — вокруг все было мертвенно, и на этом контрасте ты сразу видел — здесь жизнь.

— А сейчас?

— Сейчас иногда можно не сразу увидеть истинное. И священник, и мы все, прихожане, не себя должны предъявлять, а о Христе свидетельствовать. Только мы порой пытаемся загородить Его. Кто как умеет. Интеллигенты вроде меня — указательным пальцем тыча и показывая, как надо правильно думать, некоторые настоятели — грубостью в адрес прихожан, какая-то старушка — без конца переставляя свечки и мешая ставить их, кто-то — сдергивая сумки с плеча у новообращенного, который идет причащаться. И не надо оправдывать себя, что все это может пойти вновь пришедшему на пользу. Церковь — не место для психологических испытаний.

— Почему-то считается, что церковное сообщество очень внушаемо и ведомо?

— Может быть, потому, что многие в Церковь приходят не к Богу, а уходят от страха окружающей жизни, боятся отвечать сами за себя, поэтому идут туда, где, как им кажется, за них ответят, скажут, что надо сделать. Таким людям часто нужен не духовник, а психотерапевт. Бывает, в человеке поздно воспитывать индивидуальное начало: он всю жизнь прожил под советской властью, когда ему партком говорил, как жить. Сейчас он этого ждет от Церкви. Такие люди начинают сбиваться в стаи. К Церкви как Телу Христову это не имеет никакого отношения. Это расплата за советский социальный опыт, не преодоленный за последние двадцать лет.

К прочтению  Церковь как «чай с вареньем», или как пережить гонения

Когда все противоречия разрешатся, нас призовут на суд

– В чем вы видите отличие христианства от христианской идеологии? И насколько антагонистичны, по-вашему, Царство Христово и царство кесаря? Если совершенно антагонистичны – как нам тогда быть с любимой нами культурой? А если нет, то где между ними граница? Вопрос из области «како веруеши», но, тем не менее, мне он видится постоянно возникающим как важный на страницах романа.

– С идеологией все просто, мне кажется. Богословие – надстройка над живым христианским чувством, а идеология – надстройка над богословием. Можно обойтись совсем без надстроек? Нет, увы. Мы обманем самих себя, если сделаем вид, будто вообще обходимся без идеологии. А с кесарем, Царством и культурой все сложно. И думаю, что противоречие неразрешимо. И знаете что? Когда все противоречия разрешатся, история окончится, нас призовут на суд. Я пока не готов, поэтому ценю их неразрешимость.

– Ваша правда, я тоже пока не готов… Итак, земная наша жизнь продолжается. А будет ли некое продолжение романа «Бюро проверки»? И, если вы думали об этом, то какой вы видите дальнейшую жизнь его героя, Алексея Ноговицына?

– Я пока не знаю – когда Елена Львовна Майданович высказала предположение, что будет продолжение, я оторопел. Думаю. А про жизнь… ну ведь герой пишет свою философскую исповедь, как ему и обещал его учитель, отсюда – туда. То есть из наших дней. Значит, он выжил. Значит, он не стал философом. Значит, скорее всего, прошел через Афган, то есть шутка старца Игнатия («тебе нужен ташкентский климат») оказалась не только шуткой.

А дальше он столкнулся, как все мы, с последствиями и развязками тех сюжетов, которые завязались в 1980 году. Политических, которые меня в данном случае интересуют меньше. И не только политических.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: